С О Ц И Н Т Е Г Р У М

Карл Маркс ненавидел буржуазное общество и был убежден в неизбежном крахе буржуазной общественно-экономической формации. Но
нужна была теория, обосновывающая неизбежность революции. Основной экономический труд Маркса «Капитал» [1, 2] стал попыткой прийти
к тому, во что верил Маркс.

На мой взгляд, главной причиной субъективизма Маркса являлась изначальная вера и установка на смену общественно-экономических формаций, в основе которой лежат противоречия между классами, углубляющиеся по мере развития капиталистического общества

Для измерения стоимости товара Маркс использует не деньги, хотя,
как было показано выше, объективный характер денег он признает и
функцию меры стоимости денег он не отрицает, а затраты рабочего времени. Кроме того, Маркс рассматривает только один фактор, лежащий в основе стоимости товаров, – труд наемных работников, игнорируя действие остальных факторов.
[1, с. 5].

Итак, изначальная установка на доказательство эксплуатации рабочих
капиталистами начинает работать. Закладывая в стоимость товара труд
наемных рабочих, игнорируя при этом действие остальных факторов,
Маркс получает прекрасный инструмент для решения поставленных задач. Здесь возникает вопрос, насколько правомерна такая абсолютизация
труда в качестве основного и единственного фактора стоимости.

Маркс необоснованно считал источником стоимости
товара лишь труд наемных работников, игнорируя при этом труд предпринимателей и другие факторы. Концепция трудовой теории стоимости,
разработанная Марксом, не выдержала испытания временем и была отвергнута экономистами.

The essays in this book reflect an intensive process of critical reappraisal of
neoclassical economics and its relation to Marx‟s theoretical work. They
represent a radical departure from the almost universally accepted „correct‟
representation of Marx‟s value theory first formulated by Ladislaw von
Bortkiewicz at the beginning of this century. This introduction attempts to
explain what is at stake in this process. The views expressed here are those of the
editors and do not necessarily in whole or in part reflect the views of the
contributors.
The Twentieth Century has been nothing if not innovative. Its technological
miracles would have astonished the Victorians. Cosmology has reshaped space
and time; physics has abandoned determinacy and biology defies the laws of
evolution. There are, however, two exceptions to this pageant of revolutions:
religion and economics. Adam Smith has been re-instated as prophet of the
market, Ricardo as the oracle of trade, and economic gospel reduced to the
following: the market satisfies all and wastes nothing; no-one could be better off
without it, and no-one goes without work who takes the going wage.

Представленные в этой книге эссе отражают интенсивный процесс критической переоценки неоклассической экономики и ее связи с теоретическими работами Маркса. Они представляют собой радикальное отступление от почти повсеместно принятого «правильного» представления теории стоимости Маркса, впервые сформулированного Ладиславом фон Борткевичем в начале этого века.

Это введение пытается объяснить, что поставлено на карту в этом процессе. Выраженные здесь взгляды принадлежат редакторам и не обязательно полностью или частично отражают взгляды авторов.

Двадцатый век был, безусловно, новаторским. Его технологические чудеса поразили бы викторианцев. Космология изменила пространство и время; физика отказалась от детерминированности, а биология бросает вызов законам
эволюции.

Однако есть два исключения из этого шествия революций: религия и экономика. Адам Смит вновь стал пророком рынка, Рикардо — оракулом торговли, а экономическое евангелие свелось к следующему: рынок удовлетворяет всех и ничего не тратит впустую; никто не мог бы быть лучше. без этого, и никто не остаётся без работы, если получает действующую заработную плату.

The foundation of this catechism is a dogma: that supply equates itself to
demand. Its formal basis, despite the beatification of the classicals, was laid in the
1870s and bears the name of General Competitive Equilibrium. Since then
Arrow, Debreu, Hahn and others have added some rigour, time preferences have
been tacked on, and the elastic distinction between short and long run has tied
down some loose ends. But the basic instruments are as Walras, Jevons and
Menger bequeathed them. Keynes‟s brief excursus has been assimilated into
what Arestis (1992) calls the „Grand Neoclassical Synthesis‟ and today‟s
economics is a theory of supply curves, demand curves and simultaneous,
instantaneous market clearing.
It is buttressed against threat by an important property: its internal consistency.
It is hermetically sealed by the widespread view that the leading critique – that of
Karl Marx – is inconsistent. This is not only endorsed, but energetically
promoted, by the great bulk of writers in the Marxist tradition. Contemporary
doctrine has thus been immunised against criticism; since the only serious
alternative is on its own admission illogical, neoclassical theory is by definition
the best

Основой этого катехизиса является догма: предложение равно спросу. Его формальная база, несмотря на возвеличивание классиков, была заложена в 1870-х годах и носит название «Общее конкурентное равновесие». С тех пор Эрроу, Дебре, Хан и другие добавили некоторую строгость, были добавлены временные предпочтения, а гибкое различие между краткосрочным и долгосрочным периодами позволило урегулировать некоторые неясности.

Но основные инструменты остаются такими, какими их завещали Вальрас, Джевонс и Менгер. Краткий экскурс Кейнса был включен в то, что Арестис (1992) называет «Великим неоклассическим синтезом», и сегодняшняя экономика представляет собой теорию кривых предложения, кривых спроса и одновременного, мгновенного равновесия рынка.

Она защищена от угроз важным свойством: внутренней непротиворечивостью.
Она герметично изолирована широко распространенным мнением о том, что ведущая критика – критика Карла Маркса – противоречива. Это мнение не только поддерживается, но и энергично продвигается подавляющим большинством авторов марксистской традиции. Таким образом, современная доктрина защищена от критики; поскольку единственная серьезная альтернатива, по собственному признанию, нелогична, неоклассическая теория по определению является лучшей.

В мире, вышедшем из равновесия, принцип равновесия не является ни действенным основанием, ни реальным результатом. Практикующие экономисты стремятся изучать изменения, время и дисбаланс. Циклические кризисы, безработица, долг, отсталость и финансовый хаос — это реальные явления, которые привлекают внимание, но они не получают объяснения. Ортодоксия либо исключает их из существования, либо называет их исключениями. Официальная экономика застряла в неработоспособной парадигме — применении к нестабильному миру концепций, вытекающих из предположения о стабильности.

Это резко контрастирует с теорией Карла Маркса, которая с самого начала рассматривала капитализм как по своей сути противоречивый и саморазрушающийся;

Теория, основанная на понимании того, что экономическое движение, как и все социальные силы, движимо непрерывными изменениями и эволюцией, подвержено сильным бурям и катастрофам, что неравенство и неравномерное развитие являются его жизненной силой, и, прежде всего, что эти явления не являются внешними по отношению к рынку, а порождаются им, являя собой внешнее выражение его внутреннего закона движения.

В любой другой науке, где неспособность объяснить наблюдаемую реальность должна провоцировать всесторонний анализ концепций и принципов, это бы провоцировало серьезную оценку мысли Маркса. Однако экономика XX века, долгое время высмеивавшая его систему как устаревшую, наоборот, извлекла из истории принципы его предшественников: скрытую руку, сравнительное преимущество, количественную теорию денег и, прежде всего, равновесие рынка.

Это двойная ирония. Маркса отвергали за противоречия, которых, как показывают статьи в этом томе, в его мышлении нет. Однако эти и многие другие противоречия присутствуют в трудах его предшественников, и были выявлены и преодолены самим Марксом. Ортодоксия разрешает это в типично эклектичной манере, продвигая то, что ей кажется привлекательным, и игнорируя лежащую в основе концептуальную структуру этих авторов – и, следовательно, реальные проблемы, с которыми они боролись. Это демонстрирует поверхностное презрение к теории, когда принимаются взгляды Смита на рынок и идеи Рикардо о торговле и деньгах, даже создаются институты и банки, чтобы навязать их людям, при этом систематически игнорируются труды обоих авторов о стоимости.

But though official economics is intrinsically unable to endorse or apply
analysis that contradicts its own existence, this does not on its own account for
the parallel failure of „unofficial‟ economics and above all the reaction of
economists supposedly working in a Marxist framework. This is to be explained
differently. What has been understood as Marx’s economics is in fact something
else. Academic economics has assimilated Marx to neoclassical General
Equilibrium theory. His alleged inconsistencies are the crop from an unviable
hybrid. This is not a maturation but a sickness of the theory, a perversion induced
by its absorption into an alien system. To understand this sickness the editors
sought to establish both how the accusations of error arise from a radically false
understanding of a capitalist economy, and how a proper understanding of
Marx‟s theory of value can liberate this body of theory from a century of
captivity.

For the editors this book is therefore far from defensive. The goal of „revealing
the economic law of motion of modern society‟ remains on the agenda. Without
it the basic premise of rationalism – that humans can understand their condition
and thus become conscious agents of their own destiny – would have to be
abandoned, and in the most cruel manner: we would have to conclude that we
could understand any aspect of nature except ourselves.
What are the theoretical roots of the enterprise? The editors have attempted to
bring together two lines of investigation, neither of which, we believe, can live
without the other and each of which has hitherto been undertaken in isolation.

Their aim can be summed up as a twofold recognition of Marx‟s value theory
as sequential and nondualistic. Sequential (chronological, successivist or
historical)4 because it rejects the simultaneous equation approach and its implicit
assertion that economic movement consists of the simultaneous, rather than
successive, determination of all variables. Non-dualistic (unitary, or
redistributive) because it considers that prices and values reciprocally determine
each other in a succession of periods of production and circulation. Prices are not
determined independent of values but neither are values determined independent
of prices. Against the idea that prices and values constitute two distinct systems
of determination it seeks to understand their mutual relation.

The first line of investigation, as the title implies, is thus a thoroughgoing
rejection of equilibrium. The traditional formulation of Marx‟s theory of value
was initiated by Tugan Baranowsky (1905), popularised to the German-speaking
world in 1906-7 by Bortkiewicz (1952, 1984) and approved for the Englishspeaking
world in 1942 by Sweezy (1970). This tradition holds that his
calculation of both value and price can be represented as a system of
simultaneous equations. This implies that the values and prices of commodities
serving as inputs at a given point in time are equal to the values and prices of the
same commodities serving as outputs at a later point in time. But this in turn
disregards both movement and time, the very stuff of which reality is made.

«Впервые Западная Европа столкнулась с серьезной инфляцией в середине XVI века, когда количество драгоценных металлов, вывезенных испанцами из Нового Света, превысило все разумные пределы. Но был ли бесконтрольный приток золота и серебра единственной причиной революции цен XVI–XVII веков? …
Вопрос, почему растут цены, занимал лучшие умы. Еще в самом начале «революции цен» к нему обратились ученые из Саламанкского университета — богословы из ордена доминиканцев, … Один из ученых «Саламанкской школы», Мартин де Аспилькуэта, рассуждал в 1549 году так. Стоимость всякого товара определяется, среди прочего, его доступностью. Основной монетный металл — серебро — тоже товар, и когда его на рынке становится много, цены на него падают. Соответственно, снижается покупательная способность серебряных денег (они девальвируются) — цены на остальные товары растут относительно серебра.
Эту идею подхватил французский мыслитель Жан Боден и в 1568 году предложил такое объяснение «революции цен». С середины XVI века в Европу, и прежде всего в Испанию, стало в огромных количествах поступать серебро с американских рудников (богатейшими были рудники на горе Потоси в Андах, на территории нынешней Боливии). Это спровоцировало девальвацию европейских серебряных денег — и, соответственно, инфляцию. Благодаря этой идее Боден считается основоположником количественной теории денег. Эту же идею развивал шотландский философ и историк Дэвид Юм в своей книге «Политические беседы» (1752).
В наиболее полном виде концепцию «революции цен» вследствие притока американского серебра разработал американский историк Эрл Хамилтон в книге «Американские сокровища и революция цен в Испании» (1934). На это объяснение опирались крупнейшие историко-экономические мыслители ХХ века, в том числе Фернан Бродель, Иммануил Валлерстайн и Милтон Фридман.
Впрочем, уже в 1970-е годы стали появляться альтернативные объяснения. Ныне большинство ученых признают, что приток американского серебра был важным фактором «революции цен», но далеко не все согласны, что он был ее первопричиной».

«Если сравнить отчеты и сметы за 1519, 1580 и 1586 годы, то обнаружится, что цены на предметы первой необходимости (оливки, свинина, сыр, рис, мука и т. д.) в двух последних сметах были вдвое или втрое выше, чем в первой, что свидетельствует о соответствующем падении стоимости денежной единицы. Однако, поскольку в то же время некоторые металлы — например, свинец, железо и сталь — сохранили свою прежнюю стоимость (факт, совершенно необъяснимый), вопрос остается неясным, и сделать однозначный вывод невозможно» (Альтамира-и-Кревеа, 1951; т. 2; с. 236).

«В XVI веке открытие богатых рудников в Америке снизило стоимость золота и серебра в Европе примерно на целую треть. Поскольку добыча этих металлов на рудниках и их доставка на рынок требовали теперь меньше труда, то, попадая на рынок, золото и серебро могли уже приобрести меньшее количество труда» (А. Смит, «Исследование о природе и причинах богатства народов», книга I, гл. V).

«Один из самых захватывающих сюжетов мировой экономической истории — «революция цен» второй половины XVI — первой половины XVII веков. Несколько поколений европейцев жили в условиях непрекращающейся инфляции. Дорожало все, но в первую очередь — хлеб и прочая еда. Сильнее всего страдали крупнейшие и богатейшие города: Севилья, Марсель, Париж, Лондон, Амстердам, Кёльн.
Темпы инфляции были, по нынешним меркам, смешные: около 600 процентов за столетие — это в среднем 1–1,5 процента в год, местами и временами с всплесками до 4 и даже до 7 процентов, но никогда и нигде не больше 10 процентов в год. Для сравнения, когда в России отпустили цены, инфляция за один 1992 год составила 2508,8 процента; в 2016 году было 5,4 процента — и это рекордно низкий показатель в новейшей истории России».

There is an enduring controversy about the causes of the European inflation following the discovery of the Americas. Was the inflation primarily the result of the inflow of precious metals or population growth (e.g., Mayhew 1995, p. 238)? To economists and a good many historians, the primary importance of the inflows of precious metals from the New World seems almost obvious. But the main tendency among historians is to favor the alternative explanation: population growth. The leading argument is that the emphasis on precious metals poses a fundamental problem of timing. European inflation began in the 1530s or 1540s while the inflows of the metals from the New World became heavy only in the 1550s. In addition, the inflows of the metals continued to climb rapidly from 1550 to 1700, whereas European inflation abated and ceased in 1660-1700.

«Вопрос о причинах европейской инфляции, последовавшей за открытием Америки, остается предметом давних споров. Была ли эта инфляция прежде всего следствием притока драгоценных металлов или роста численности населения (см., например: Mayhew 1995, p. 238)? Экономистам и многим историкам первостепенная роль притока драгоценных металлов из Нового Света кажется почти очевидной. Однако среди историков преобладает иная точка зрения, отдающая предпочтение альтернативному объяснению: росту численности населения. Главный довод заключается в том, что акцент на драгоценных металлах создает фундаментальную проблему, связанную с хронологией событий. Инфляция в Европе началась в 1530-х или 1540-х годах, тогда как значительный приток металлов из Нового Света начался лишь в 1550-х годах. Кроме того, объемы поступающих металлов продолжали стремительно расти в период с 1550 по 1700 год, в то время как европейская инфляция пошла на спад и прекратилась в 1660–1700 годах» (Edo and Melitz (2019), с. 3).

«В 1970–1980-е годы американские ученые Гарри Мискимин и Джек Голдстоун предложили обратить внимание на вторую причину. XVI–XVII века — это период роста населения и урбанизации в Европе. Как следствие, это и период коммерциализации — интенсификации товарно-денежных отношений. И, соответственно, ускорения денежного обращения — попросту говоря, деньги все чаще переходят из рук в руки. Это приводит к росту цен».