С О Ц И Н Т Е Г Р У М

На заводе Tesla планируется использовать полностью роботизированные системы, включая гуманоидных роботов Optimus, для выполнения различных задач. В 2025 году Tesla планирует начать использовать два робота Optimus на своих заводах, а в 2026 году увеличить их количество до 50 000. Эти роботы призваны выполнять "опасные, повторяющиеся и скучные" для людей задачи.

Optimus:
Это гуманоидный робот, разрабатываемый Tesla, который будет использоваться для автоматизации производства.

Производство Optimus:
Tesla начала набор сотрудников на завод во Фримонте, что указывает на подготовку к массовому производству роботов.

Масштабирование производства:
В 2025 году планируется выпустить первый "легион" (5000 штук) роботов Optimus, а в 2026 году увеличить производство до 50 000.

Цели использования Optimus:
Роботы будут использоваться для выполнения задач, которые считаются опасными, повторяющимися или скучными для людей.

Завод во Фримонте:
Завод во Фримонте, Калифорния, является местом, где Tesla планирует развернуть производство Optimus.

Илон Маск уверен, что уже в недалеком будущем заводы Tesla станут полностью автономными, а одни машины будут создавать других, не удивительно, что первое что бросается в глаза, глядя на цеха изнутри – это огромное количество роботов, которые задействованы практически на всех стадиях производства. По мнению главы американской корпорации, роботизация производства увеличивает процесс автоматизации, тем самым ускоряя изготовление конечной продукции. Однако до полного отказа от человеческой рабочей силы все-таки пока далеко и многие технологические процессы все еще выполняют сотрудники предприятия.

«Сегодня вечером экстренное заседание Интернационала. Один славный чудак, старый оуэнист Уэстон (плотник) выставил два положения, которые он постоянно защищает в “Bee-Hive”:
1) Что общее повышение уровня заработной платы не может принести рабочим никакой пользы;
2) Что вследствие этого и пр. тред-юнионы приносят вред….
Разумеется, от меня ждут опровержения этих взглядов…
Я, разумеется, знаю заранее, к чему сводятся оба основных пункта:
1) Что стоимость товаров определяется заработной платой;
2) Что если капиталисты сегодня платят 5 шилл., вместо 4, то они будут завтра (возросший спрос даст им эту возможность) продавать свои товары за 5 шилл., вместо 4.
Хотя всё это плоско и затрагивает только поверхность явлений, однако не легко разъяснить людям несведущим все связанные с этим экономические вопросы. Невозможно изложить курс политической экономии в течение одного часа. Но постараюсь сделать всё, что в моих силах»

«Если нам дано определённое число, скажем 8, то абсолютные границы этого числа не мешают его частям изменять свои относительные границы. Если прибыль равна 6, а заработная плата 2, то заработная плата может возрасти до 6, а прибыль упасть до 2, и всё же общая сумма останется равной 8» (К. Маркс «Заработная плата, цена и прибыль». В книге К. Маркс, Ф. Энгельс «Избранные произведения в двух томах», том. 1, ОГИЗ, Институт Иаркса-Энгельса-Ленина, Москва 1948).

«Мысли доклада, прочитанного нам гражданином Уэстоном, могли бы уместиться в ореховой скорлупе» (там же, стр. 359).

«Мы приходим к следующей дилемме: либо прирост заработной платы расходуется в одинаковой мере на все предметы потребления – и в этом случае расширение спроса со стороны рабочего класса должно компенсироваться сокращением спроса со стороны класса капиталистов, - либо прирост заработной платы расходуется только на некоторые предметы, рыночные цены которых временно вырастут, - и в этом случае вызванное этим повышение нормы прибыли в некоторых отраслях и соответствующее падение нормы прибыли в остальных отраслях промышленности вызовут изменение в распределении капитала и труда, изменение, которое будет продолжаться до тех пор, пока предложение в одной отрасли промышленности не поднимется соответственно возросшему спросу, а в другой – не понизится соответственно сокращению спроса.
При первом предположении не произойдёт никакого изменения в ценах товаров; при втором же предположении после некоторых колебаний рыночных цен меновые стоимости товаров понизятся до своего прежнего уровня. При обоих предположениях общее повышение уровня заработной платы не вызовет в конечном счёте никакого другого следствия, кроме общего падения нормы прибыли» (там же, стр. 363).

«…Остановлю Ваше внимание на том повышении заработной платы, которое действительно имело место в Великобритании в период с 1849 по 1859 год.
Всем вам известен проведённый в 1848 г. десятичасовой билль, или, вернее билль о 10 ½ -часовом рабочем дне… Этот билль означал внезапное и принудительное повышение заработной платы не в каких-либо местных промыслах, а в ведущих отраслях промышленности… Доктор Юр, профессор Сениор и все другие экономисты… доказывали… что этот билль является похоронным звоном для английской промышленности… Они запугивали уменьшением накопления, повышением цен, потерей рынков, сокращением производства… Ну, а что же оказалось на деле? Повышение денежной заработной платы фабричных рабочих, несмотря на сокращение рабочего дня; значительное увеличение числа рабочих, занятых на фабриках; непрерывное падение цен на фабричные продукты; поразительное развитие производительных сил труда фабричных рабочих; неслыханное, всё прогрессирующее расширение рынков сбыта для фабричных товаров» (там же, стр. 364).

«… я выдвигаю положение, что в период с 1849 по 1859 г. средний уровень заработной платы сельскохозяйственных рабочих Великобритании повысился приблизительно на 40%. В подтверждение этого я мог бы привести обширный и подробный материал, но для цели, стоящей передо мной, считаю достаточным отослать вас к… реферату, прочитанному в 1960 г. покойным Джоном Ч. Мортоном в Лондонском обществе искусств на тему о «Силах, применяемых в земледелии»… Согласно взглядам… Уэстона, особенно если принять во внимание одновременное повышение заработной платы фабричных рабочих, в 1849-1959 гг. должно было бы произойти ужасающее повышение цен на сельскохозяйственные продукты. А что произошло в действительности? Несмотря на войну с Россией и ряд неурожаев, последовавших в 1854 – 1856 гг., средняя цена пшеницы, основного сельскохозяйственного продукта Англии, стоявшая в 1838 – 1848 гг. приблизительно на уровне 3 ф. ст. за кватер, упала приблизительно до 2 ф. ст. 10 шилл. За кватер в 1849 – 1859 годах…. Цена пшеницы упала больше чем на 16% при одновременном повышении зарплаты сельскохозяйственных рабочих на 40%»(там же, стр. 366).

«Могут сказать, что вследствие отмены хлебных законов ввоз хлеба из-за границы в период с 1849 по 1859 г. больше чем удвоился по сравнению с периодом 1838-1848 годов. Но что из того? С точки зрения гражданина Уэстона следовало ожидать, что этот внезапный, громадный и непрерывно возрастающий спрос на иностранных рынках должен был бы поднять цены сельскохозяйственных продуктов на огромную высоту, так как влияние возросшего спроса остаётся одним и тем же, независимо от того, возникает ли этот спрос вне страны или внутри неё. А что произошло в действительности? За исключением нескольких неурожайных лет в течение всего этого периода во Франции раздавались постоянные жалобы на разорительное падение хлебных цен, американцы не раз были вынуждены сжигать излишки своего продукта…» (там же, стр. 367).

«Рост заработной платы необходимо ведет к возрастанию цены многих товаров, поскольку увеличивает ту часть ее, которая приходится на заработную плату» (А. Смит «Исследование о природе и причинах богатства народов» (гл. VIII)).

«Адам Смит и все последующие писатели без единого исключения утверждали, что за повышением цены труда последовало бы однообразное повышение цены всех товаров… Этот взгляд совершенно не обоснован. Поднялись бы только цены тех товаров, при производстве которых употребляется меньше основного капитала, чем при производстве товара, служащего мерой, которой определяется цена; цены же тех товаров, на производство которых его идет больше, непременно упали бы при повышении заработной платы» (гл. 1, отд. 6)»

Коль скоро общество вступает во владение средствами производства и применяет их в непосредственно обобществленном производстве, — труд каждого отдельного лица, как бы ни был различен его специфически полезный характер, становится сам по себе и непосредственно общественным трудом. Для того чтобы определить в таком случае количество заключающегося в продукте общественного труда, не надо теперь прибегать к косвенному пути; ежедневный опыт непосредственно указывает, какое количество его необходимо в среднем. Общество может просто учесть, сколько часов труда воплощено в паровой машине, в гектолитре пшеницы последнего урожая, в ста квадратных метрах сукна известного качества. Ему не может поэтому прийти в голову выражать заключающиеся в продуктах количества труда, которые ему тогда непосредственно и абсолютно известны, еще, сверх того, посредством относительной, неопределенной и недостаточной, хотя и бывшей раньше неизбежной, как крайнее средство, мерой, — т. е. выражать их в третьем продукте, а не в их естественной, адэкватной, абсолютной мере, в рабочем времени. и. Это так же было бы бесполезно, как химику выражать атомные веса разных элементов косвенным путем, в их отношении к атому водорода, в том случае, если бы он умел выражать вес атомов абсолютно, в их адэкватной мере, именно в их действительном весе, в биллионных или в квадриллионных частях грамма. Общество не станет приписывать продуктам, при выше указанных условиях, какой-нибудь стоимости. Оно не будет констатировать того простого факта, что сто квадратных метров сукна потребовали для своего производства, например, тысячу часов труда, косвенным и бессмысленным способом, говоря, что это сукно обладает стоимостью в тысячу рабочих часов. Разумеется, общество должно знать, сколько труда требует каждый предмет потребления для своего производства. Оно должно будет выработать план производства, сообразуясь со средствами производства, к которым, в частности, принадлежат также и рабочие силы. Степень полезности различных предметов потребления, сопоставленных друг с другом и с необходимыми для их произведения количествами труда, определит окончательно этот план. Люди сделают тогда все очень просто, не прибегая к услугам знаменитой «стоимости». (Ф. Энгельс, Анти Дюринг, глава "Распределение", стр. 192.)

Неверифицируемые теории - это такие теории, которые нельзя доказать или опровергнуть с помощью эмпирических данных или логических рассуждений. Они часто находятся на границе между наукой и ненаукой, включая маргинальные научные теории, теории заговора, эзотерические учения и другие.

“Пусть A и B - неотрицательные неразложимые матрицы. Если A ≤ B и A ǂ B, то ρ(A) ≤ ρ(B) ”

Karl Marx by Achille Loria
About Project Gutenberg
Project Gutenberg is an online library of more than 75,000 free eBooks.
Michael Hart, founder of Project Gutenberg, invented eBooks in 1971 and his memory continues to inspire the creation of eBooks and related content today.
Since then, thousands of volunteers have digitized and diligently proofread the world’s literature. The entire Project Gutenberg collection is yours to enjoy.
All Project Gutenberg eBooks are completely free and always will be.

Лория (Achille Loria, род. в 1857) — итальянский экономист, профессор в Сиене, потом в Падуе. Особую известность приобрел Л., как автор книги «La teoria economica della costituzione politica», переработанной им впоследствии по-французски («Les bases économiques de la constitution sociale», 1893), где он стремится доказать, что все культурные и социальные явления имеют исключительно экономическое происхождение. Примыкая в этом отношении к экономическому материализму Маркса, Л. в своем чисто экономическом учении расходится с Марксом, стремясь создать свою собственную теорию. Написал еще: «La rendita fondiaria e la sua elisione naturale» (Милан, 1879), «La legge dé popolazione ed il sistema sociale» (Сиена, 1882), «La teoria del valore negli economisti italiani» (Болонья, 1882), «Analisi della proprieta capitalista» (там же, 1889); «Studii sul valore della moneta» (Турин, 1891), «La terra ed il sistema sociale» (Падуя, 1892); «Il dazio sui cereali» (Падуя, 1892). Этюды его о Карле Марксе напеч. в «Nuova Antologia», 1883, и в «Journal des Economistes», 1884. См. Graziani, «Appunti critici sulla Analisi della proprietà capitalista di A. Loria» (Болонья, 1890) и Alessio, «La propietà capitalistà. Studio sull’opera del prof. Loria» (Рим, 1890). В русской литературе об экономических и особенно историко-философских взглядах Л. см. статьи М. Я. Герценштейна в «Русской мысли» за 1887 г.; В. А. Гольцева — там же, за 1893 г.; Н. И. Кареева — в «Русском богатстве» за 1894 г.; последняя ст. перепечатана в «Старых и новых этюдах об экономическом материализме» (СПб., 1896).

«Едва Маркс умер, как г-н Акилле Лориа поспешил опубликовать статью о нём в «Nuova Antologia» (апрель 1883 год)[13]; сначала это биография, переполненная ложными данными, затем критика общественной, политической и литературной деятельности. Материалистическое понимание истории Маркса здесь фальсифицировано и искажено с таким апломбом, который позволяет угадать великую цель. И эта цель была достигнута: в 1886 г. тот же г-н Лориа издал книгу: «La teoria economica della costituzione politica», в которой он возвестил изумлённым современникам как своё собственное открытие историческую теорию Маркса, так основательно и так умышленно искажённую им в 1883 году. Конечно, теорию Маркса он свёл здесь к довольно филистерскому уровню; исторические иллюстрации и примеры также пестрят ошибками, непростительными и для школьника четвёртого класса; но что ему до всего этого? Открытие того, что политические условия и события всегда и всюду находят своё объяснение в соответствующих экономических условиях, было сделано, как доказано упомянутой книгой, отнюдь не Марксом в 1845 г., а г-ном Лориа в 1886 году. По крайней мере он счастливо уверил в этом своих соотечественников, а с того времени, как его книга появилась на французском языке, — и некоторых французов, и может теперь важничать в Италии как автор новой эпохальной исторической теории, пока тамошние социалисты не найдут времени повыщипать у illustre[14] Лориа краденые павлиньи перья.

Но это лишь один маленький образец приёмов г-на Лориа. Он уверяет нас, что все теории Маркса основываются на сознательном софизме (un consaputo sofisma); что Маркс не останавливался перед паралогизмами даже в тех случаях, если он сам распознавал их как таковые (sapendoli tali) и т. д. И после того, как он в целом ряде подобных пошлых россказней сообщил своим читателям всё необходимое для того, чтобы они увидели в Марксе карьериста à la Лориа, который достигает своих мизерных результатов при помощи таких же мизерных, негодных шарлатанских приёмов, какими пользуется наш падуанский профессор, он может теперь сообщить им важную тайну, а вместе с тем и нас возвращает к норме прибыли.

Г-н Лориа говорит: по Марксу масса прибавочной стоимости (которую г-н Лориа отождествляет здесь с прибылью), произведённой в капиталистическом промышленном предприятии, зависит от применённого в нём переменного капитала, так как постоянный капитал не приносит никакой прибыли. Но это противоречит действительности, потому что на практике прибыль зависит не от переменного капитала, а от совокупного капитала. И Маркс сам видит это (I, гл. XI[15]) и соглашается, что факты по внешней видимости противоречат его теории. Как же разрешает он это противоречие? Он отсылает своих читателей к ещё не появившемуся следующему тому. Об этом томе Лориа уже раньше говорил своим читателям, что он не верит тому, чтобы Маркс хотя бы одно мгновение думал о его написании, и теперь он торжествующе восклицает:



И кто и теперь ещё не убеждён в том, что Маркс стоит на таком же уровне научного шарлатанства, как illustre Лориа, того уже ничем не исправишь.

Итак, вот что мы узнали: по мнению г-на Лориа, теория прибавочной стоимости Маркса абсолютно несовместима с фактом общей равной нормы прибыли. Но вот появилась вторая книга и вместе с тем публично поставленный мною вопрос как раз об этом самом пункте[16]. Если бы г-н Лориа был одним из нас, робких немцев, он пришёл бы в некоторое смущение. Но он — смелый южанин, он происходит из страны с жарким климатом, где, как он утверждает, беззастенчивость[17] является до некоторой степени естественным условием. Вопрос о норме прибыли поставлен публично. Г-н Лориа публично объявил его неразрешимым. И именно потому он теперь превзойдёт самого себя, разрешив его публично."

"Следовало ожидать, что разрешение кажущегося противоречия между обоими этими факторами так же и после опубликования Марксова текста приведёт к спорам, как они имели место и до его опубликования. Кое-кто ожидал настоящего чуда и считает себя разочарованным, увидев вместо предполагаемого жонглёрства простое, рациональное и прозаически трезвое разрешение противоречия. Конечно, более всех приятно разочарован уже известный нам знаменитый Лориа. Он нашёл, наконец, архимедову точку опоры, благодаря которой даже пигмей его калибра может поднять на воздух и взорвать прочно сооружённое гигантское здание, созданное Марксом. Как, восклицает он с негодованием, вот это и есть решение? Да тут чистейшая мистификация! Экономисты, когда они говорят о стоимости, имеют в виду такую стоимость, которая фактически устанавливается в обмене.



В самом начале своего сочинения Маркс, дескать, заявляет, что обмен может приравнивать два товара только потому, что они содержат равные количества однородного элемента, а именно равное количество труда. Теперь же он торжественно отрекается от самого себя, утверждая, что товары обмениваются не пропорционально содержащимся в них количествам труда, а в совершенно иной пропорции.



Как видите, наш Лориа вне себя от радости. Разве он не был прав, третируя Маркса, как такого же, как и он сам, заурядного шарлатана? Не угодно ли полюбоваться — Маркс издевается над своим читателем совершенно так же, как Лориа; он пробавляется мистификациями, точь-в-точь как ничтожнейший итальянский профессор политической экономии. Но в то время как этот Дулькамара[549] может позволить себе это, так как он владеет своим ремеслом, неуклюжий северянин Маркс на каждом шагу попадает впросак, говорит бессмыслицы, абсурд, так что в конце концов ему остаётся только торжественно покончить с собой.

Не будем пока касаться утверждения, что товары никогда не продавались и не могут продаваться по их стоимости. Остановимся здесь лишь на уверении г-на Лориа, что

"Karl Marx" by Achille Loria is a biographical and critical analysis written in the early 20th century. This work explores the life, thoughts, and contributions of Karl Marx, delving into his revolutionary ideas and the socio-political environment that influenced them. The book aims to provide insight into Marx's significance as a thinker and agitator against the capitalist system, highlighting the contradictions inherent in Marxist theory and its reception by subsequent generations. The beginning of "Karl Marx" introduces the reader to Marx's aristocratic background, illustrating the paradox of a revolutionary figure emerging from a conservative milieu. Born in Treves in 1818 to a distinguished family, Marx's early life is characterized by intellectual privilege and exposure to influential social circles. However, as he matures, he becomes increasingly aware of the societal injustices around him, which fuels his rebellion against established norms. The text outlines his journey from a conventional upbringing to becoming an editor focused on social issues, ultimately leading him to Paris, where he joins a community of intellectual rebels and shapes his revolutionary philosophy alongside figures like Engels and Proudhon. The opening sets the stage for a deeper examination of Marx's ideology and the historical context in which he operated. (This is an automatically generated summary.)

The book likewise contains a masterly, though wordy and disconnected,
account of the circulation of capital. But absolutely nowhere does it
touch on or even hint at the theoretical enigma left unsolved in the
first volume. Solely in Engels' preface do we find an announcement that
the definitive solution will be furnished in a subsequent volume, and a
suggestion that in the interim economists engage in a sort of academic
debate, and bring forward their respective solutions. There actually
took part in this strange competition, with varying success, Conrad
Schmidt, Landé, Lexis, Skworzoff, Stiebeling, Julius Wolf, Fireman,
Lafargue, Soldi, Coletti, Graziadei, and myself. At length, however, in
1894, appeared the third volume, which was to reveal to an impatient
world the desired solution.

The solution reduces itself to this. It is true, says Marx, that the value commensurate to labour ends by assigning to the capitals respectively employed as constant and as variable, different rates of profit, and that this is radically incompatible with competition. But it is likewise true that products are not actually sold for their value, but for their price of production, which is equal to the capital consumed plus profit at the ordinary rate on the total capital employed.

Certainly if we consider the mass of products sold, we find that their total price is precisely equal to their total value. But this integral value is not distributed among the various products in proportion to the quantity of labour incorporated in them, but in a lesser or greater proportion, according as the products themselves contain a greater or less proportion of the mean between the constant capital and the total capital; that is to say, the products containing a proportion of constant capital superior to the mean are sold at a price above their value in order to eliminate the deficiency of profit due to the preponderance of the capital which does not produce surplus value; whereas the products containing a proportion of constant capital
inferior to the mean are sold at a price less than their value so as to eliminate the excess of profit due to the preponderance of the capital that produces surplus value; whilst only the products containing the mean proportion of constant capital and total capital are sold at a price precisely identical with their value.

But it soon becomes apparent that this so-called solution is little more
than a play upon words, or, better expressed, little more than a solemn
mystification. For when economists endeavour to throw light upon the
laws of value, they naturally consider the value at which the
commodities are actually sold, and not a fantastical or transcendental
value, not a value which neither possesses nor can possess any concrete
relationship to facts. It may well be that value as determined by
abstract economic theory will not always correspond precisely with value
as a concrete fact, for the complexities and the manifold vicissitudes
of real life impose obstacles; it may well be, indeed, that to the
rigidity of normal value, constituting the type of the relationship of
exchange, we ought to counterpose the comparatively transient
fluctuations of current value.

But it must be understood that no logical fact should stand in the way
of the realisation of normal value, for this, conversely, ought to be
derived by logical necessity from fundamental economic premises. Of a
value, indeed, which not only is not realised, but is not logically
capable of realisation, the economist neither can nor ought to take any
account; he should show in what respect, instead of being the expression
of what value is, it is the expression of what value is not and cannot
be; he should point out the negation of every correct and positive
theory of value. Now this value commensurate to labour, value as defined
by Marx's theory, not merely has its realisation restricted or modified
by the vicissitudes of reality, but further, as Marx himself is
constrained to recognise, is not logically capable of realisation,
seeing that it would give rise to results incompatible with the most
elementary advantage of those who effect the exchange of commodities;
consequently, it is not merely an abstraction remote from reality, but
is incompatible with reality; not only is it an impossibility in the
realm of fact, but further and above all it is a logical impossibility.

Thus, far from effecting the salvation of the threatened doctrine, this
alleged solution administers a death-blow, and implies the categorical
negation of what it professes to support. For what meaning can there
possibly be in this reduction of value to labour, the doctrine
dogmatically affirmed in the first volume, to one who already knows that
the author is himself calmly prepared to jettison it? Is there any
reason for surprise at Marx's hesitation to publish this so-called
defence; need we wonder that his hand trembled, that his spirit quailed,
before the inexorable act of destruction?

Despite all, however, genius will not be denied, and even this volume
contains here and there masterly disquisitions, enriching the science of
economics with new and fertile truths. It will be enough, in this
connection, to refer to two theories. The first of these, the theory of
the decline in the rate of profit, though not free from objection, is
none the less inspired and profound. The second is the theory of
absolute rent, a brilliant and acute deduction from the Marxist theory
of value. This theory, indeed, as we saw just now, leads to the
conclusion that value commensurate to labour furnishes an extra profit
to the capital which produces commodities requiring for their production
an above-average proportion of variable capital.

Now, where free competition exists, such extra profit cannot continue, and must necessarily be eliminated by a reduction in the price of the product to
a point below its value. But when competition is not fully free, there
is no reason why such extra profit should not be permanent. Now agrarian
production requires an abnormally high proportion of variable capital,
and consequently agricultural produce, when sold for its value,
furnishes an extra profit. But since land is a monopolised element, this
extra profit can be permanently assigned to the owners of the soil,
because there is no effective competition to prevent their continuing to
draw it. There thus comes into existence an absolute land rent, in
opposition to or in addition to the differential rent of Ricardo's
theory. This absolute rent is not due to the varying cost of production
in different areas; it is not the exclusive appanage of lands more
favourably situated or of lands of better quality; it arises solely from
the excess in the value of agrarian produce over its cost of production,
and is a general attribute of land per se, in virtue of its quality as a
monopolised element.

Marx acutely studies the manifold varieties of this rent according as it is rendered in work, in produce, or in money; and with sound and far-reaching intuition he deduces from his theory explanations of the intricate agrarian relationships among the various peoples of the globe.

Nor is this the only gem with which the work is adorned. Very remarkable
are the pages upon merchants' capital and moneylenders' capital, on
their despotic predominance prior to the inauguration of the capitalist
régime, and upon their inevitable dissolution after the advent of that
régime. The closing pages, however, seem to breathe a vague weariness,
and we find hardly any trace of masterly theoretical discussion of the
class struggle, of its origin, of the instruments through which it
operates, although this discussion, according to the author's original
plan, was to be the monumental crown of the titanic work.

Thus, however fragmentarily, and thanks to the help of lieutenants and
of disciples who were not always adequately instructed, the theoretical
treatise, at once the pride and the torment of our prophet, at length
arrived at completion. But the reader will not forget that to the
positive treatment of his subject, Marx always counterposed a
historico-critical investigation of the theories of his precursors, and
in the more mature design of his work such an exposition was to follow
upon the exposition of his own doctrines and to form their apt
complement. It remained, therefore, to bring to light this last part of
his researches, a duty which was faithfully discharged (after the death
of Engels) by Karl Kautsky, with the publication of the _History of the
Theory of Surplus Value_, which appeared in four volumes during the
years 1905 to 1910. Substantially, though publishers have preferred to
treat it as a work apart, this book is nothing other than the concluding
section of _Capital_, announced in the preface to the first volume,
where the author tells of a sequel to be devoted to the history of this
theory.

In the posthumous work Marx traces the development of the theory of
surplus value through its three essential stages, the prericardian, the
Ricardian, and the postricardian. To the first of these phases belong
the theories of the physiocratic school, whose essence Marx grasps with
marvellous acuteness, maintaining that the theories in question were the
doctrinal reflection of the interests of the rising capitalist class,
constrained to pretend that its own economic claims were the logical
expression of the advantage of the landed and feudalist classes then
politically dominant. Particularly noteworthy are the comments on the
teaching of Adam Smith. The second volume contains a searching criticism
of the Ricardian system, and above all of Ricardo's theories of value
and of profit. In the third section Marx passes judgment on the theories
of Ricardo's successors, Malthus, Senior, and John Stuart Mill, for
these writers, says Marx, follow the setting sun of bourgeois economic
science, follow that science to its now inevitable doom.

It was a fixed idea with Marx that the theoretical analysis of
capitalist relationships had secured its fullest and most adequate
expression in the pages of Ricardo; he believed that Ricardo had
supplied the ultimate synthesis possible on these lines; that any
further progress of economic science in its bourgeois trappings had
become impossible; that its decline amid contradictions and perversions
was inevitable; and that economics could only be renewed and reborn
when the disintegrated vesture of bourgeois economic relationships had
been completely thrown aside to give place to a definitive and superior
social form. It is scarcely necessary to point to the sophisms and the
arbitrary assumptions upon which this concept is based; but it must be
admitted that the poverty, deficiency, and incurable vanity of current
economic science increasingly tend to give the theory an awkward
semblance of truth.

CHAPTER V

To-day, now that the fruits of Marx's meditations, be it only as the
result of the work of collaborators, be it only with many gaps and
imperfections, have all been given forth to the reading world, it is at
length possible to take a general view, and to pass a dispassionate
judgment upon the pre-eminent worth of his writings. The most austere
criticism must bow reverently before such gigantic mental attainments as
have few counterparts in the history of scientific thought, garnering
from all branches of knowledge on behalf of the undying cause of
mankind. The most inexorable criticism should recognise in Marx the
supreme merit of having been the first to introduce the evolutionary
concept into the domain of sociology, the first to introduce it in the
only form appropriate to social phenomena and social institutions; not
as the unceasing and gradual upward-movement outlined by Spencer, but as
the succession of agelong cycles rhythmically interrupted by
revolutionary explosions, proceeding in accordance with the manner
sketched by Lyell for geological evolution, and in our own time by de
Vries for biological evolution.

With the aid of this concept, strictly positive and scientific, Marx
triumphantly overthrew, on the one hand classical economic science,
taken prisoner by its own notion of a petrified society, and on the
other the philosophy of law and idealist socialism which were convinced
that it was possible to mould the world in accordance with the arbitrary
conceptions of the thinker. Looked at in this light, the work of Marx
presents a new instrument for the use of the philosophy of history and
for the use of sociology; and it has contributed no less powerfully to
the advance of technological science, thanks to the writer's masterly
investigation into the successive forms of the technical instrument of
productive machinery. In this respect more than in any others Marx may
be compared with Darwin, and may indeed be spoken of as the Darwin of
technology: for no one has ever had a profounder knowledge than Marx of
the structural development of the industrial mechanism, no one else has
followed step by step the formation and upward elaboration of productive
technique; just as Darwin, with invincible mental energy, traced the
evolution of animal technique, the development of the functional
apparatus of organised beings.

This physiology of industry, which is now the least studied and least
appreciated of Marx's scientific labours, nevertheless constitutes his
most considerable and most enduring contribution to science. Noteworthy,
in especial, and destined to form a permanent and integral part of the
economic science of the world, are Marx's analyses of money, credit, the
circulation of capital, poverty, primitive accumulation, not to speak of
the historico-critical investigations into the work of the British
classical economists--for here Marx, without prejudice to the merits of
those who have fought honourably in this difficult arena, will ever
remain the most brilliant and most profound commentator. For these
mighty and noble contributions, his name will be inscribed in
imperishable letters in the history of creative thought.

But if his sociological, historical, and technological investigations,
if his studies of money, the banking system, and industrial statistics,
be so many intellectual jewels of which no praise can be excessive, it
is none the less true that his fundamental economic theory is
essentially vitiated and sophistical, and that he is himself responsible
for reducing it to hopeless absurdity. We arrive, therefore, at this
remarkable result: that Marx, whose primary aim it was to be a theorist
of political economy, and to deal only in subsidiary fashion with the
philosophy of history and technology, secured a triumphant success in
these subordinate fields; whereas in respect of the fundamental object
of his thought, his work was a complete failure.

Nor can we deny that the very design of Marx's work, however marvellous
in the Michelangelesque grandeur of its ensemble, does not satisfy those
who insist upon strictly scientific method, and that in this respect
Marx stands far below the great masters of positive science. For,
however admirable and however great this man who succeeded in subsuming
an entire world within the limits of an extremely simple initial
principle, and whose life was but the development of an equation which
he had formulated at its outset, how far more straightforward and
trustworthy, how far more scientific, was the method of Darwin, who
never formulated any apriorist principles, but, quite free from
preconceptions, accepted phenomena in the order of progressive
complexity in which life itself presented them. Darwin first studied the
natural formation of organised beings, then devoted himself to an
examination of the larger types, and was finally led to infer their
development by evolutionary growth. This method, which follows nature
and reflects it, seems far more worthy of respect, far more honest, far
more strictly scientific, than the other method, which manipulates the
truth, does violence to the truth, in order to accommodate it to hidden
ends.

There is no reason, therefore, to be surprised that such a flood of
criticism should have been directed against this colossus, or that on
the morrow of the completion of Marx's work the skies of the two
hemispheres should have rung with disorderly clamour proclaiming the
crisis, nay the failure, of Marxism. But that which is less easy to
understand, that which discloses the utter immaturity of economic
science as well as of contemporary socialism, is that criticism has not
been directed against the truly vulnerable point of the system, but has
been solely concerned in attacking its better defended and less fragile
parts. In fact the scientific and socialist currents partially or wholly
opposed to Marxism display a strange reverence for his theory of value,
or do not venture to attack it, but concentrate their forces against the
statistical and historical theories which are the deductions and
complements of the Marxist theory of value.

In this respect the critics of Marxism form two very distinct groups.
The first of these, the reformist or revisionist school, has a high
respect for the master's theory of value, and reiterates it as an
indisputable truth; whereas reformists criticise the theory of
increasing misery, the theory of the concentration of capital, and above
all the catastrophic vision of the proletarian revolution. The writers
of this school affirm, and think that in so doing they are setting up an
antithesis to Marxism, that to await the millennium of the social
revolution is futile utopianism; they contend, that the progressive
reduction in the number of the wealthy, paralleled by the ceaseless
increase in the number of more and more impoverished proletarians, a
development which according to Marx's vision was to provide the
apparatus destined to destroy the contemporary economy, is negatived by
an actual tendency towards a more democratic distribution of
commodities; and they insist, therefore, that socialism should aim at
securing the triumph of its cause by means that are less violent but far
more efficacious, namely by social legislation or by reforms tending to
reduce inequality.

Now, without troubling to repeat what I have already said, that the
Marxist dynamic of the distribution of wealth is far from being as
completely negatived by contemporary facts as these critics are pleased
to insist, I merely propose to point out that this paying of high honour
to reform and social legislation nowise conflicts with the doctrine or
with the work of Marx, who, on the contrary, was the first to throw into
high relief the pre-eminent value of social legislation, devoting
classical chapters to the elucidation of its most memorable
manifestations. In this light, therefore, revisionism or reformism, far
from being a negation or correction of Marxism, is a specific
application or partial realisation of the doctrine, for it brings into
the lime-light one of the numerous sides of that marvellous polyhedron,
and deserves credit for having explained and developed this particular
aspect of Marxism.

But revisionism errs gravely in that it wishes to replace the beautiful and complex multiplicity of the Marxist system by forcing us to contemplate this unilateral aspect alone. The reformists err in that they fail to see that legislative reforms, though desirable and extremely opportune, are invariably circumscribed by the prepotent opposition of the privileged classes, and can never do anything more
than mitigate a few of the grosser harshnesses of the present system--whilst, precisely because they effect this mitigation, reforms tend to preserve an increasingly unstable economic order from the imminent disaster of a destructive cataclysm.

If the reformist school mutilates Marxism thus violently, by reducing
the whole of _Capital_ to the paragraphs extolling social legislation,
the syndicalists inflict a yet cruder mutilation on the Marxist system
by tearing a single page out of _Capital_, to make of this page the
alpha and the omega of their revolutionary creed. It is true that Marx,
in the thirty-first chapter of _Capital_, makes an explicit appeal to
force, the midwife of every old society pregnant with a new one; but
this appeal is not made until it has been fully demonstrated that the
social revolution can only be effected at the close of a slow and
lengthy evolutionary process which shall have caused complete
disintegration of the existing economic order and shall have paved the
way for its inevitable transformation into a superior order.

Now the syndicalists unhesitatingly sponge all this demonstration from
the slate, and affirm that the proletarian masses can undertake action
at any moment, can violently overthrow the prevailing economic order
whenever it shall please them to do so; and they declare that it is
needless for revolutionists to keep their eyes fixed upon the clock of
history, in order to see if this is about to sound the knell of the
present social order. It would be superfluous to demonstrate the
absurdity of such a thesis, for the very school which proclaims it has
assumed the task of giving it the lie in clamorous accents. For if, as
the new apostles of force contend, the proletarian masses can at any
moment annihilate the prevailing economic order, why do they not rise
against the capitalism they detest, and replace it with the co-operative
commonwealth for which they long? Why is it that after so much noisy
organisation, after so much declamation and delirious excitement, the
utmost they are able to do is to tear up a few yards of railway track or
to smash a street lamp? Do we not find here an irrefragable
demonstration that force is not realisable at any given moment but only
in the historic hour when evolution shall have prepared the inevitable
fall of the dominant economic system?

Thus whatever they can do, it always seems that the infirm will of the
disciples who demand an arbitrary renovation of the social system
(whether by legal measures or by force) breaks vainly against the
fatality of evolution, and that reformism and syndicalism are merely
caricatures, counterfeits, or exaggerations of the many-sided and
well-balanced theory of the master, who proposed a threefold line of
advance: by social legislation; by the activity of the organised
workers; and by revolution. In face of these various forms of
neo-marxism, the outcome of mutilations and of one-sided exclusivism,
Marx redivivus would have excellent reason for repeating his own adage,
so thoughtful and so true, "I am not a Marxist." However striking the
temporary success of these new forms among the crowd or among the
learned, we may confidently predict that neither reformism nor
syndicalism will definitively supplant the Marxist system, which despite
all and against all remains and will remain a supreme and invincible
force at once of theory and of organisation for the proletarian assault
upon the long-enduring fortress of property.

The value of Marx's work is, in fact, displayed in the most brilliant
light by the detailed criticism of the theorists and by the contrast
with opposing trends; all the more when we compare the aspect of
economic thought and of proletarian organisation before and after the
publication of _Capital_. For if we study the utterances of thinkers
upon these matters during the middle of the nineteenth century, we find
that nearly all are dominated by the categorical idea that the social
order is of an absolutely immobile character, and that none but a few
utopians entertain the thought of changing that order by means of
precipitate legislation inspired by their individual preconceptions. In
any case, it was an idea common to all, to revolutionists as well as to
conservatives, that the poverty of the masses was a negative and
distressing residue from the economic system, that it was a purely
passive feature of that system which must be accepted with resignation,
for it could not exercise any propulsive influence in the general social
movement.

This is substantially the notion which emerges from Victor
Hugo's _Les Misérables_, for poverty is here regarded as an
overwhelming mass of suffering for which it is impossible to assign the
responsibility; it is looked upon as a load pressing with inexorable
cruelty upon suffering humanity, which is unable to respond by anything
more effective than complaints and tears.

But how utterly different is the notion prevailing in our own days upon
this matter. Not only is the conviction now rooted in the mind of every
thinker that the economic order is subject to unceasing change, is
advancing towards predestined destruction; but it is considered certain
that the artificer, the demiurge, the most potent factor of this
destruction, will be the active resistance, the unrest, the rebellion,
of the proletarians in the grasp of the capitalist machine and eager to
destroy it. This conception of the dynamogenic function of poverty is
the most characteristic feature of the social thought of our day, the
feature wherein that thought contrasts most categorically with the ideas
of an earlier age. Just as the Christian sect, represented by Gibbon as
a mere pathological efflorescence growing on the margin of Roman
society, is by the better equipped science of our own time looked upon
as having been the most potent solvent of the imperial complex and as
the ferment generating a new and better life, so the proletarian masses,
regarded by the science and the art of the past as a crushed and pitiful
appendage of the bourgeois economy, now appear to contemporary science
as the most vigorous among the forces tending to disintegrate that
economy, as tending irresistibly to create a higher and better balanced
form of association.

Correlatively with this development, whereas the proletarians of other
days were content to sulk in their hovels as they contemplated the
brilliant gyrations of the capitalist constellation, merely cursing in
secret the sorrows of their lot, to-day the workers of the two worlds
are advancing in serried ranks to the conquest of a new humanity and a
new life. Thus the immobility of our fathers has given place to rapid
movement; their discouragement and resignation, to rebellious demands;
and whereas of old a chasm yawned between the scattered visionaries who
entertained dreams of social rebirth and the inert mass of the
poverty-stricken, we find to-day that the impoverished are themselves
becoming the artificers, the heralds, the pioneers, of the irresistible
ascent of humanity towards a juster and better social order. Now all
this new moral and social world, unknown to our grandparents, the glory
and the plague of science, of society, of contemporary life; all this
gigantic tumult of ideas, facts, claims, of assaults, wounds, innovating
reconstructions; all this marvellous necromancy is the work of one man,
a sage and a martyr.

All this we owe to Karl Marx. It measures, concretes, and materialises for us his colossal worth and the omnipotent vastness of his achievement. Though science may well and with full right complain of the gaps in his doctrinal system, though life may furnish the most definite refutations of his theoretical visions, and
though future history may display forms of which he never dreamed,
nevertheless, no one will ever be able to unseat him from his throne, or
to dispute the sovereignty which accrues to him on account of his
splendid contributions to civil progress. Whether praised and accepted,
or despised and rejected, by practice or by theory, by history or by
reason, he will always remain the emperor in the realm of mind, the
Prometheus foredestined to lead the human race towards the brilliant
goal which awaits it in a future not perhaps immeasurably remote.

For the day is coming. And in that day, when remorseless time shall have
destroyed the statues of the saints and of the warriors, renascent
humanity will raise in honour of the author of this work of destruction,
upon the shores of his native stream, a huge mausoleum representing the
proletarian breaking his chains and entering upon an era of conscious
and glorious freedom. Thither will come the regenerated peoples bearing
garlands of remembrance and of gratitude to lay upon the shrine of the
great thinker, who, amid sufferings, humiliations, and numberless
privations, fought unceasingly for the ransom of mankind. And the
mothers, as they show to their children the suffering and suggestive
figure, will say, their voices trembling with emotion and joy: See from
what darkness our light has come forth; see how many tears have watered
the seeds of our joy; look, and pay reverence to him who struggled, who
suffered, who died for the Supreme Redemption.

физиология промышленности, которая в настоящее время является наименее изученным и наименее оцененным из научных трудов Маркса, тем не менее, представляет собой его самый значительный и наиболее устойчивый вклад в науку.

...заслуживают внимания и призваны стать постоянной и неотъемлемой частью экономической науки мира анализы Марксом денег, кредита, обращения капитала, бедности, первоначального накопления, не говоря уже об историко-критических исследованиях работ британских классиков экономики, – ибо здесь Маркс, не умаляя заслуг тех, кто с честью боролся на этой трудной арене, навсегда останется самым блестящим и самым глубоким комментатором...

...его исследования денег, банковской системы и промышленной статистики являются такими интеллектуальными жемчужинами, которым никакая похвала не может быть чрезмерной,...

Ценность труда Маркса, по сути, ярко проявляется в детальной критике теоретиков и в контрасте с противоположными течениями...

...весь этот новый моральный и социальный мир, неизвестный нашим предкам, слава и чума науки, общества, современной жизни; весь этот гигантский хаос идей, фактов, заявлений, нападений, ран, инновационных реконструкций; вся эта изумительная некромантия – дело рук одного человека, мудреца и мученика.
Всем этим мы обязаны Карлу Марксу. Это измеряет, конкретизирует и материализует для нас его колоссальную ценность и всемогущую величие его достижений.

Самая неумолимая критика должна признать за Марксом высшую заслугу в том, что он первым ввёл эволюционную концепцию в область социологии, первым представил её в единственно подходящей форме для социальных явлений и социальных институтов; не как непрерывное и постепенное восходящее движение, описанное Спенсером, а как последовательность вековых циклов, ритмично прерываемых революционными взрывами,

Книга («Капитал» том 2 - Г.) также содержит мастерское, хотя и многословное и бессвязное, описание обращения капитала. Но нигде оно не затрагивает и даже не намекает на теоретическую загадку, оставшуюся неразрешённой в первом томе. Только в предисловии Энгельса мы находим объявление о том, что окончательное решение будет дано в следующем томе, и предложение о том, чтобы экономисты тем временем провели своего рода академическую дискуссию и предложили свои решения. В этом странном соревновании, с переменным успехом, участвовали Конрад Шмидт, Ланде, Лексис, Скворцов, Штибелинг, Юлиус Вольф, Файрман, Лафарг, Сольди, Колетти, Грациадеи и я. Наконец, однако, в 1894 году появился третий том, который должен был явить нетерпеливому миру искомое решение.

По закону стоимости Рикардо два капитала, применяющие одинаковое количество одинаково оплачиваемого живого труда, предполагая все прочие условия равными, производят в течение равного времени продукты равной стоимости, а также прибавочную стоимость или прибыль равных размеров. Если же они применяют неодинаковые количества живого труда, то они не могут произвести прибавочную стоимость или, как говорят рикардианцы, прибыль равных размеров. Но в действительности имеет место противоположное этому. Фактически равные капиталы в равное время производят в среднем равную прибыль независимо от того, много или мало живого труда они применяют. Следовательно, тут явное противоречие закону стоимости, которое заметил ещё Рикардо и разрешить которое его школа тоже была неспособна. …
Это противоречие Маркс разрешил уже в рукописи «К критике»[36]; по плану «Капитала» решение будет дано в книге III . До её опубликования пройдут ещё месяцы. Следовательно, для экономистов, желающих открыть в Родбертусе тайный источник теории Маркса и его несравненного предшественника, представляется случай показать, что́ в состоянии дать политическая экономия Родбертуса.
Если они покажут, каким образом может и должна образоваться одинаковая средняя норма прибыли не только без нарушения закона стоимости, но как раз на его основе, тогда мы будем разговаривать с ними дальше. Однако пусть они соблаговолят поторопиться. Блестящие исследования этой книги II и совершенно новые результаты их в почти нетронутых до сих пор областях представляют собой только вводные положения к содержанию книги III, в которой изложены заключительные выводы из исследования Марксом процесса общественного воспроизводства на капиталистической основе.

Решение сводится к следующему. Верно, говорит Маркс, что стоимость, соразмерная труду, в конечном итоге присваивает капиталам, соответственно используемым как постоянный и как переменный, различные нормы прибыли, и что это в корне несовместимо с конкуренцией. Но также верно и то, что продукты фактически продаются не по своей стоимости, а по цене производства, которая равна потребленному капиталу плюс прибыль по обычной ставке на весь используемый капитал.

Конечно, если мы рассмотрим массу проданных продуктов, то обнаружим, что их общая цена точно равна их общей стоимости. Но эта общая стоимость распределяется между различными продуктами не пропорционально количеству вложенного в них труда, а в меньшей или большей пропорции в зависимости от того, насколько большую или меньшую долю среднего значения между постоянным капиталом и всем капиталом содержат сами продукты; то есть продукты, содержащие долю постоянного капитала, превышающую среднюю, продаются по цене выше своей стоимости, чтобы устранить недостаток прибыли, вызванный преобладанием капитала, не производящего прибавочную стоимость; тогда как продукты, содержащие долю постоянного капитала, меньшую средней, продаются по цене ниже своей стоимости, чтобы устранить избыток прибыли, вызванный преобладанием капитала, производящего прибавочную стоимость; в то время как только продукты, содержащие среднюю долю постоянного капитала и всего капитала, продаются по цене, точно совпадающей с их стоимостью.

Но вскоре становится очевидным, что это так называемое решение – не более чем игра слов или, лучше сказать, не более чем торжественная мистификация. Ибо, когда экономисты пытаются пролить свет на законы стоимости, они, естественно, рассматривают стоимость, по которой товары фактически продаются, а не фантастическую или трансцендентную стоимость, не стоимость, которая не имеет и не может иметь никакого конкретного отношения к фактам. Вполне возможно, что стоимость, определяемая абстрактной экономической теорией, не всегда будет точно соответствовать стоимости как конкретному факту, поскольку сложности и многообразные превратности реальной жизни создают препятствия; действительно, вполне возможно, что жесткости нормальной стоимости, составляющей тип отношения обмена, следует противопоставить сравнительно преходящие колебания текущей стоимости.

Но следует понимать, что никакой логический факт не должен препятствовать реализации нормальной стоимости, ибо она, наоборот, должна быть выведена логической необходимостью из фундаментальных экономических предпосылок. Действительно, стоимость, которая не только не реализуется, но и логически не способна к реализации, экономист не может и не должен принимать никаких расчётов; он должен показать, в каком отношении, вместо того, чтобы быть выражением того, чем является стоимость, она является выражением того, чем стоимость не является и не может быть; он должен указать на отрицание всякой правильной и позитивной теории стоимости. Эта стоимость, соразмерная труду, стоимость, как она определена теорией Маркса, не только ограничена или изменена превратностями действительности, но, кроме того, как сам Маркс
вынужден признать, логически не может быть реализована, поскольку это привело бы к результатам, несовместимым с самой элементарной выгодой тех, кто осуществляет обмен товаров; следовательно, это не просто абстракция, далекая от реальности, но и несовместимая с реальностью; это не только невозможно в сфере фактов, но, кроме того и прежде всего, это логическая невозможность.

Таким образом, это предполагаемое решение, отнюдь не спасая находящуюся под угрозой доктрину, наносит смертельный удар и подразумевает категорическое отрицание того, что оно якобы поддерживает. Ибо какой смысл может быть в этом сведении стоимости к труду, в доктрине, догматически утвержденной в первом томе, для того, кто уже знает, что сам автор спокойно готов от неё отказаться? Есть ли основания для удивления по поводу колебаний Маркса в публикации этой так называемой защиты; стоит ли удивляться, что его рука дрогнула, что его дух дрогнул перед неумолимым актом разрушения?

«Его работа «Производство товаров посредством товаров» была попыткой довести до совершенства теорию стоимости классической политэкономии, изначально разработанную Давидом Рикардо и другими авторами. Целью Сраффы была демонстрация недостатков господствующей неоклассической теории стоимости, а также разработка альтернативных подходов»